Очень скоро я убедился, что Лизка не прониклась моими планами по спасению Украины и не поверила в мое высокое предназначение. Это меня не очень расстраивало. Совсем недалек тот час, когда она осознает ошибку и горько раскается. Беспокоило то, что Лизка стала противодействовать. Поначалу было задействовано главное женское оружие – ласковые уговоры, воркования, объятия, поцелуи и прочие штучки из богатого арсенала,которым пользуется каждая женщина. «Петушок, миленький, - ворковала Лизка, - мы с тобой люди маленькие, любим друг друга. Ведь любим?». Она заглядывала мне в глаза, гладила по голове, по щекам, трепала за уши. – «Не наше это дело – спасать Украину. Есть другие люди, повыше нас, поученее… - Где эти люди? Назови хоть одного! – Ну, хоть Шуфрич… Помнишь, когда леса в Закарпатье горели… Рядом полыхает, а он в комбинезоне, весь в копоти, с лопатой в руках… Министр, а как вкалывал! – Уже не министр, Лиза! – Что ж, что не министр… Куда он денется? Вернется еще… И другие есть. Киселев, например. – Какой Киселев? Тот, что съел бюллетень Терехина? – Да не ел он, миленький, он протестовал…».

Подобных разговоров после моего признания у нас было великое множество. «И потом, - гнула свою линию Лизка, - от кого и от чего ты хочешь спасать Украину?». Я крепко брал ее за руку, подводил к окну и указывал на гору бытовых отходов, громоздившуюся прямо перед нашими окнами. – Ты это видишь, Лиза? Этого не должно быть! – Петушок, миленький, У ЖЭКа нет горючего… Появится горючее… - А на Днепре? А в наших зеленых массивах? Разве не ты говорила, что скоро ступить будет не куда из-за свалок?». Тут Лизке крыть было нечем. Действительно, прошлым летом, когда мы гостили у ее мамы на Днепре, все это она видела собственными глазами. Места, которые еще два года назад девственной чистотой, манящим разнотравьем и чудесными запахами могли удовлетворить самого требовательного эстета, теперь были основательно загажены. Стеклянные и пластиковые бутылки, коробки из картона всех цветов и размеров, закоптелые кирпичи, ошметки брошенной одноразовой посуды в виде тарелок, ложек, вилок. О, люди! О, двуногие твари, гадящие в собственном доме. Нет и не будеn вам прощения ни на том, ни на этом свете.

- «Хорошо, пыталась бороться Лизка, - но что ты можешь сделать? Что?». Я невольно расхохотался. Что я могу сделать… Что я могу сделать? Да разве я не предусмотрел в трактате, который скоро, очень скоро будет завершен, специальный раздел, который так и будет называться «О недопустимости свалок под окнами жилых домов, на берегах водоемов и в лесных массивах»? Но я не стал говорить об этом Лизке, боясь напороться на новую, еще более высокую волну протеста.

Я решил зайти с другого бока. «Лиза, - сказал я примирительно. – Посмотри на японцев. Сколько той Японии… А они везде первые. В Детройте сейчас автосалон. Кто там первый, Лиза? Японцы! А что мы привезли в Детройт? Ни-че-го, потому что не-че-го! Может, прикажешь повезти маршрутку, на который ты на работу ездишь? Так она десять раз по дороге ломается. А выхлопные газы? Она там один раз чихнет – и весь Детройт отравится. Да, мы не отравились. Но это пока. Это пока, Лиза! Ну скажи, чем мы хуже японцев?». И тут Лизка не нашлась, чем возразить. Совершенно сознательно и сейчас я не стал ей говорить, что и по этому поводу в моем трактате будет предусмотрен раздел под названием «Догнать и перегнать японцев в области автомобилестроения!». И сроки будут проставлены. Автосалон в Детройте меня очень раззадорил. Что ж, что японцы! Будто японцев и догнать нельзя! Показывали по телеку, что в ихних новых автомобилях будут вращающиеся кресла. Прекрасно, пусть вращаются. А мы создадим автосамолет! Дорога хорошая – шурши на всю катушку, а если, скажем, грязь, колдобины, вода чуть ли не по колено, как всегда возле нашего дома, нажми на педальку и устремляйся ввысь. Наладится дорога – опускайся и дуй дальше. Небось, и японцы тогда почухаются…

Споров, подобных этим, у нас было еще много. Но консенсус, к сожалению, так и не был найден.