Вы не задумывались о том, как небо точно тасует колоду карт нашей жизни, устраивая встречи, реализуя смутные ожидания или подсказывая давно назревавшие в душе ответы на мучающие нас вопросы?

Как будто говоря нам, что на свете не существует случайностей, что все происходящее обусловлено неведомыми и мощными законами космоса.

И пусть мы не можем объяснить, как это происходит. Но смутно догадываемся, что так и должно быть. И надо просто принять это и почувствовать, как небо благосклонно к нам, как оно помогает, и подталкивает, и дарует откровения и удачи, и ведет куда-то к смутно брезжащим высотам нашего предназначения.

Но иногда нам бывает невыносимо больно оттого, что чего-то в нашей жизни еще не хватает... И жизнь кажется несправедливой, судьба обманной, а небо равнодушным и пустым, будто ему совершенно нет до нас дела...

Однажды в такую тоскливую минуту одиночества, я поместила свою анкету на случайном сайте знакомств. Поместила и забыла о ней, так и не дождавшись, что кто-то обратит на нее внимание. Жизнь давно наполнила мои паруса другими ветрами и увела в стремительном потоке повседневности от прошлого момента грусти и осознания его несправедливости.

Но незримые космические стрелки, подчиняясь своим неумолимым траекториям, зачем-то совместили далекие картинки моих желаний с настоящим моментом жизни в новом азимуте альтернативного совпадения.

Так в мою почту попало его письмо.

- Привет, это я. А кто ты? – писал он...

Так завязалось наше знакомство. Мы переписывались всю ночь. А утром он позвонил, и мы говорили до обеда. А потом я взяла билет на поезд и поехала в Москву. «Сумасшедшая», - сказала мне мама. Но я и сама знала, что сумасшедшая, только ничего не могла с собой поделать. Какая-то невидимая мощная сила тянула меня к нему. Не знаю, что это было. Но было сильнее меня, сильнее здравого смысла и доводов рассудка. Как будто там, на небе, уже давно было решено, что встреча должна состояться, во что бы то ни стало. И каждый из нас об этом знал так же ясно, как встает солнце или дует ветер.

Андрей оказался художником. Быть может, у людей, которые умеют фантазировать, много общего, как будто они понимают друг друга на каком-то другом уровне сознания. Не знаю.

Мы пообщались всего несколько часов. Как будто прикоснулись к самым глубоким черточкам друг друга. И расстались как самые близкие друзья. Я ехала домой, наполненная до краев новыми мыслями, впечатлениями и чувствами, словно какая-нибудь волшебная чаша с драгоценной жидкостью, которую боишься расплескать, потому что каждая ее капля заключает в себе некий магический смысл и вкус.

Это был настоящий художник, зоркий и немного рассеянный, будто пребывающий все время в каком-то своем внутреннем измерении. В нем было много ершистой энергии и непричесанности, и плохо скрываемой боли, и горечи одиночества. И порыва, какого-то безумного порыва страсти.

Мастерская, заставленная картинами и старинными вещами, казалась мне будуаром сказочного замка, с таинственными запахами красок и витающими в воздухе образами и тенями его фантазий. Он жил один. Тема распавшейся семьи саднила и кровоточила, и мы старались ее избегать. Андрей горячо говорил о политике, о судьбе России, о том, как на его глазах вымирает русская деревня, и вообще погибает страна. Ему казалось, что Россию опутала тонкой невидимой сетью вражеская пропаганда, пытающаяся превратить людей в рабов, тупых исполнителей чьей-то воли, которая погубит все окончательно. Мне хотелось с ним спорить, а он раздражался, забывал, что со мной спорить бесполезно, и торопился перекричать, переговорить и заставить замолчать. Да я и молчала, чувствуя эту боль, эту бездну его разочарования и горечь оттого, что он не в силах что-либо изменить в этом безумном мире. Я чувствовала его так глубоко, что мое сердце, казалось, окунается в горячий раствор его переживаний,  наполняя меня пронзительным ощущениями сопричастности.

А потом, он предложил мне написать о нем книгу. Маленькую, но очень важную для него.

Странно, почему он выбрал меня. Наверное, от собственной безалаберности и неумения устраивать свою жизнь.

По замыслу книга должна была представлять собой небольшие поэтические новеллы о судьбе русского художника-деревенщика...

Мы погрузились в мир художественного творчества, воспоминаний о детстве, юности, живописных пленэрах. Дилетант в живописи, я с трудом пробиралась через дебри профессиональных терминов, которыми пестрила торопливая речь Андрея. На телефонные разговоры мой бедный художник потратил, наверное, целое состояние. Но к сроку книга была готова.

Через месяц он попросил приехать, чтоб поправить последние ошибки и откорректировать стиль.

- Приезжай. Прочитаем ее вдвоем напоследок. Я соскучился по тебе, - взволнованно говорил он в трубку.

И я чувствовала, как напрягается пространство между нами в ожидании моего решения. Пока я писала, я влюбилась в милого, странного одинокого художника с бурным термоядерным характером. Пройдясь вместе с ним по самым главнім ступеням его становления, поняла, как симпатичен мне весь его непричесанный облик. Его внутренняя энергия, одержимость, творческая дерзость. И как ноет мое сердце от невозможности сделать его счастливым.

Я тоже соскучилась, и мне не просто хотелось увидеть его, дотронуться, погладить. Мне необходимо было вновь почувствовать то потрясающее состояние сопричастности и близости, которое испытывала, пока писала о нем книгу.

Вечерний поезд стучал колесами, за окнами бежали зимние сумерки и огни городов. Я мчалась в Москву. К герою своей книги. И душа была полна волнительным томлением и тонкой струей разливалась по телу легкая дрожь.

Как он меня встретит? Мы расстались друзьями, без обещаний и обид, с полным пониманием того, что никогда между нами не будет любви, потому что у каждого свой путь. И все же, почему так нежно ноет в глубине струна, наполняя душу странной и удивительной музыкой внутренней боли.

После нескольких настойчивых звонков дверь мастерской, наконец, открылась, и он молча впустил меня внутрь. Лицо его было бледным и недовольным. Совсем не так хотелось бы мне встретиться со своим героем.

- Прости, я еще не проснулся. Вчера до четырех не мог уснуть. Все мысли какие-то дурацкие в голову лезли, - сказал он, хмурясь и приглашая пройти в комнату. Эскизы в беспорядке лежали на кровати. Картины, как и прежде, толпились у стен. Мир неспокойных туманных видений и фантазий на фоне беспорядочного быта одинокого художника. Как будто я была тут вчера. И вот вернулась. Только смотрю на все совершенно другими глазами. Все видится теперь в ином ракурсе. Как-то отчетливее и глубже.

Ах, отчего же так больно внутри...

Мы никак не могли привыкнуть друг к другу, чувствуя свою неловкость и растерянность. Пытались говорить о пустяках, потом он завел долгий спор о Боге, Библии, первом геноциде Моисея по отношению к евреям. Все эти умные разговоры, литературные и искусствоведческие реминисценции были, конечно, жутко интересны. Но я понимала, что они нужны ему для того, чтоб присмотреться ко мне, успокоиться, защититься от обнаженной своей открытости, которая теперь была мне доступна. Он словно настраивался на меня, читал мою душу, как и я его, перелистывая осторожно, едва касаясь ее нежными перепадами своей внутренней мелодии. Трудно описать это состояние.

Мы долго не начинали читать книгу, словно откладывая на потом скучные рабочие моменты.

Сегодня он ждал покупателей. Как вы думаете, легко ли художнику продавать свои картины? Продавать их навсегда, отрывая от сердца, как детей, выстраданные и отшлифованные былые состояния души, осколки жизни, вобравшие в себя боли и радости переживаемых когда-то моментов. Он волновался. От того, что сегодня купят, зависело полгода жизни, с деньгами или без. И следующий виток творческого поиска. Вид у него был растерянный, взволнованный и совершенно непрезентабельный. Оторванная пуговица на рубашке, испачканные красками рукава теплой куртки, растрепанные волосы.

- Тебе нужно привести себя в порядок. Давай я поглажу тебе рубашку. У тебя есть чистая.

Чистой рубашки не оказалось. Впрочем, как и пуговицы. Сердце мое сжалось от жалости. Я представила себе распорядок его жизни. Невольно прикинула, как должно быть тяжело ему жить одному, неприспособленному к одиночеству рассеянному художнику.

Потом сварила картошки, постирала рубашки. Покупатели пришли, но ничего не взяли. Он был подавлен. И невозможно было это скрыть. И я ничем не могла ему помочь. Потому что через несколько часов мой поезд увезет меня в Киев, где у меня есть двое детей и больная мама, и одиночество, чем-то сродни его. И что-то изменить в этой ситуации не в силах никто из нас.

Я чувствовала, как он устал от жизни, словно что-то надломилось в нем, и яркие впечатления детства, которые он когда - то умел так красочно разбрасывать на холст, подернулись расплывчатым маревом разочарования и усталости, которую все тяжелее было преодолевать.

Когда к человеку приходит старость? Я думаю, когда он перестает удивляться и радоваться жизни.

- Найди мне молоденькую девочку. Я начну все сначала. Воспитаю ее по-своему, как родственную душу. Я хочу, чтоб она нарожала мне кучу детей. Я так люблю детей. Мои девчонки пошли в первый класс, - неожиданно сказал он.

И я не знала, что ему ответить. Реальная невыдуманная оболочка жизни, в которой он вынужден был существовать, была безрадостна и тосклива.

- Жизнь нельзя начать сначала. Ее можно только продолжить. Молоденькая девочка должна тебя полюбить и почувствовать, иначе с ней все будет так же, как с бывшей женой. Тебе нужна не девочка. Тебе нужна любовь...

- Я приберегу ее для особого случая, - грустно сказал он и внимательно на меня посмотрел.

- Каждый наш день – это особый случай, - тихо ответила я.

Чтоб не думать о грустном, мы начали читать книгу. Работа потихоньку продвигалась. Когда пишешь о человеке, на основании телефонного разговора, можно наделать кучу ошибок. Мы увлеклись. Разговорились, словно отодвинулись от напряженного момента внутренней боли, которая раздражала нас с первого момента встречи.

Ах, как жаль, что художнику в наше время вместо того, чтоб писать и погружаться в мир своих фантазий и образов, нужно продавать картины и думать о своей презентации на рынке искусства, торговаться о цене, искать покупателей...

В мастерской было холодно. Казалось, он тщетно пытается поймать теплое ощущение счастья, которое витало над монитором, когда я читала о его детских воспоминаниях, образах и событиях жизни. Он сначала сидел, прислонившись спиною к спинке дивана, потом заходил по комнате, схватившись за бок, достал флакончик с одеколоном, брызнул на руку и потер болевшее место, открыл окно... Вдруг схватил картину, стоявшую у стены, кисть, бросился из комнаты, где мы сидели, в мастерскую и начал править облака, они показались ему очень яркими. Мягкими мазками он накладывал краску и поворачивал голову на мой голос, прислушиваясь к чтению. Мне надоело кричать из соседней комнаты, и я вошла в мастерскую, где в беспорядке у стен стояли картины, приготовленные для просмотра. И остолбенела...

Как я раньше ее не заметила. На этюднике стояла розовая картина. Он что-то говорил мне, объясняя, как накладывать мазок, чтоб небо получалось живым. Но я не слушала. Завороженная и покоренная прекрасным кусочком счастья, пойманным им когда-то и запечатленным на холсте.

Зимние сумерки только еще коснулись своим розовым дыханием заснеженных далей, нежных теней у плетня, домиков, сугробов, маленького и яркого кусочка жизни зимней русской деревни. В огороде у забора чучело, наряженное в тулуп, с блестящим жестяным ведром вместо головы, отражающим скупые лучи невидимого солнца. У плетня мальчишка, мечтательно смотрящий вдаль. Но самое главное не это. Вся картина была какого-то волшебного розового цвета. Словно художник случайно поймал это удивительное и едва уловимое состояние перехода. Срединной неопределенности соединения дня и ночи. Солнце нежно окунало все вокруг в нежное свое тепло и окрашивало в недосказанность недолгий момент розового счастья, навсегда остановившийся в картине.

- Мне тоже нравится, - тихо сказал он. И подошел поближе. Я погладила его по голове и прильнула щекой к его щеке.

- Это так красиво, - прошептала я и почувствовала, как рванулась ко мне его нежная волна желания, едва сдерживаемого и страстного. Желания любить и быть любимым. И войти, и принять этот миг соединения душ, как самый сладкий момент жизни. « Каждый миг нашей жизни – особенный», - промелькнуло в моей голове.

Я счастлива, что ты позволил мне прикоснуться к твоей душе, художник вымирающей русской деревни, белобрысый вихрастый мальчишка с широко открытыми глазами. Я люблю твои мысли и твои картины. Я ВЛЮБИЛАСЬ В ТВОИ МЕЧТЫ И ТВОЮ БОЛЬ О НЕВОЗМОЖНОЙ ГАРМОНИИ ЖИЗНИ. Твою страсть к труду и горячее желание писать. Я чувствую, как много в твоем сердце любви к жизни, которую не утолить ничем, потому что она кровоточит, как этот теплый розовый вечер на лучшей твоей картине.

Я влюблена в тебя, сумасшедший художник, полночи рисующий эскизы и думающий о судьбах России. И мне до боли жаль тебя, твоей неустроенности и отсутствия рядом любимой женщины, которая согрела бы и накормила, и успокоила бы твою взволнованную душу.

Ах, если бы я могла без спросу вмешиваться в небесные распорядки. Устраивая жизнь только по велению своей души. Я была бы рядом с тобой. Кто знает, может быть, именно ты моя половинка.

Через сорок минут я уеду, и мы не успеем исправить последние главки маленькой книжицы о судьбе простого деревенского мальчишки, посмевшего стать московским художником. «Все равно, кроме нас, ее никто не станет читать», - сказал ты на прощанье.

Ну и что. Какая мне разница. Я писала ее для себя. И была счастлива.

Стук колес заглушает мои тихие слезы о жизни, о ее чудовищной несправедливости и о том, что я не могу быть с тобой, потому что у каждого из нас свой путь... И потому что железные дороги имеют обыкновение разделять нас на города и веси, перечеркивая шпалы ровными линиями выбранных когда-то направлений.

Строго по расписанию завтра случится утро, и ты проснешься, окрепшим и выспавшимся, потому что тебе присниться розовый сон о лете и любви. И ты забудешь о боли в боку.

Я знаю, что мы с тобой когда-нибудь обязательно встретимся где-нибудь на краю своих фантазий и доверчиво протянем друг другу руки, помогая соприкоснуться нашим душам. Я это знаю, точно так же, как это знаешь ты. И это прекрасно. И так хорошо отчего-то, и зимнее утро, летящее за окном поезда, почему-то кажется розовым, совсем как вечер на нашей любимой картине.