Когда ж, наконец, откинем копыта

и превратимся в звезду, в навоз —

про нас напишет стишки пиита

с фамилией, начинающейся на "Авось".

…Тут одного гишпанца угораздило

по-своему переложить Горация.

Понятно, это не Державин,

но любопытен по терзаньям…

…МНЕНИЕ КРИТИКА ЗЕТА:

От этих модернистских оборотцев

Резанов ваш в гробу перевернется!

МНЕНИЕ ПОЭТА:

Перевернется, — значит, оживет.

Живи, Резанов! "Авось", вперед!

                                   (из поэмы А. Вознесенского "Авось!")

Если "Стену" PINK FLOYD редко называют рок-оперой, хотя она и близка этому жанру, то с "Юноной и Авось" дело обстоит с точностью до наоборот. С самого момента ее возникновения к ней прочно прикрепился ярлык "первой советской рок-оперы". Ясно, что в советские времена любое музыкальное произведение, где использовались гитары и синтезаторы тут же получало приставку "рок". Кстати, сам композитор "Юноны и Авось" — Алексей Рыбников — оценивал жанровую принадлежность своего детища вполне трезво и, как профессионал, чувствовал неуместность присужденного "титула". По его словам, в "Юноне…" он хотел "…следовать великой русской оперной традиции, прикоснуться к фольклорным мотивам, стихии русского романса".

Да и кому, как не Рыбникову, знать, что такое на самом деле "рок-опера". Член Союза композиторов, преподаватель консерватории, автор замечательной музыки ко многим известным советским фильмам ("Вам и не снилось", "Тот самый Мюнхгаузен", "Приключения Буратино", "Про Красную Шапочку" и др.) был, плюс ко всему, и создателем действительно одной из первых в Союзе рок-опер —"Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты" ( на основе стихотворной пьесы П. Грушко, в свою очередь, написанной по мотивам произведений П. Неруды). Мало того, "Звезда и Смерть…" в 1976 году была поставлена театром "Ленком" и вызвала широкий ажиотаж в узких кругах.

"— Вы считаете "Звезду и смерть..." первой совесткой рок-оперой? Просто, насколько я знаю из публикаций, "Орфей и Эвридика" появилась в 1972-м.

— Не помню, чтобы к тому времени уже четыре года существовал "Орфей…" — я бы обязательно посмотрел. Но приоритет меня ни в коей мере не волнует. Все равно первой советской рок-оперой во всех странах мира называли и будут называть "Юнону и Авось", и переубедить, я думаю, никого уже невозможно. В любом случае "Звезда и смерть…" была первой рок-оперой на сцене постоянно действующего столичного театра. "Орфей и Эвридика" исполнялась гастролирующей рок-группой, а опера — все-таки в первую очередь театральное действо".

                      (Из интервью с А. Рыбниковым, 2001 г.)

Три отца рок-оперы "Юнона и Авось": поэт А. Вознесенский, композитор А. Рыбников и режиссер М. Захаров.

Несмотря на большую близость к жанру рок-оперы, "Звезда и Смерть…" быстро ушла в тень "Юноны и Авось" и нынче воспринимается больше как некий исторический "реликт". Слишком уж быстро устарела и музыка этого произведения, и излишне "злободневный" текст о трагической судьбе латиноамериканского парня. "Юнона и Авось" талантливо коснулась более вечных тем и музыкальных пластов, обеспечив себе тем самым долгожительство. В этом огромная заслуга не только Рыбникова, но и Андрея Вознесенского, которого, несмотря ни на что, я считаю одним из последних талантливых и ИЗВЕСТНЫХ советских поэтов.

В отличие от "Иисуса Христа…" или "Стены", "Юнона и Авось" имеет довольно долгую историю создания, в которой равно велика роль всех трех составляющих: слов (А. Вознесенский), музыки (А. Рыбников) и театральной постановки (М. Захаров). Скажу больше: если идеальным воплощением "Иисуса Христа…" для меня является запись 1970 г., "Стены" — фильм А. Паркера, то для полноценного восприятия "Юноны и Авось" обязательно необходимо видеть спектакль в постановке Марка Захарова. Я лишний раз убедился в этом недавно, когда переслушал пластинку 1983 г. с записью рок-оперы. Спустя время, когда ажиотаж вокруг "Юноны…" спал, невольно чувствуешь все недостатки этого произведения, в первую очередь, "рыхлость" музыкальной ткани и непозволительную для столь крупного жанра бедность запоминающимися мелодиями. Почти все яркие "хиты" можно было бы запросто собрать на одной стороне "винила". Считайте сами: романс "Ты меня никогда не забудешь…" — раз; молитва Резанова ("Господи, возвах к тебе, услыши мя…") — два; ария Богоматери ("Вечен Божий свет…") — три; песня моряков ("В море соли и так до черта…") — четыре; романс о шиповнике ("Для любви не названа цена…") — пять и заключительная "Аллилуйя любви!" — шесть. Вот и весь музыкальный "скелет" целого двойного альбома. Все остальное — повторы, речитативы, локальные проигрыши. Переслушивать вторую часть "Юноны…" довольно скучновато. Гораздо интереснее смотреть спектакль, где талантливая игра актеров усиливает и компенсирует все "бледные" места музыкального произведения. Несмотря на то, что голос Караченцова явно проигрывает голосу исполнителя роли Резанова на пластинке 1983 г. (она вообще в плане вокализа получше спектакля).

Отдавая отчет, что мое субъективное мнение может вызвать вполне оправданное недовольство поклонников "первой советской рок-оперы", музыкальную критику заканчиваю и перехожу непосредственно к объективным фактам истории создания "Юноны и Авось" как таковой.

Хотя история любви российского камергера и дочери американского коменданта "помоложе" евангельской, в руках Вознесенского она также претерпела значительные метаморфозы. Но прежде, чем перейти к поэзии, коснемся жизненной прозы.

Правдивая история Резанова и Кончиты:

Главный герой "Юноны и Авось" — Николай Петрович Резанов (1764-1807).

Николай Петрович Резанов родился 26 марта 1764 года в семье судьи Петра Гавриловича Резанова. Служил в лейб-гвардии, был приближен Екатериной II и принят в ее охрану, после возглавлял канцелярию (сперва у графа Чернышова, а затем — у поэта Державина), а с 1797 по 1799 год был обер-секретарем Правительствующего Сената.

Будучи в 1794 г. в Иркутске, Резанов знакомится с путешественником Г. Шелеховым, берет в жены его дочь Анну. Вскоре под влиянием семьи Шелеховых Резанов становится корреспондентом (представителем) организованной ими Российско-Американской Компании в Санкт- Петербурге.

Через восемь лет супружеской жизни, буквально через 12 дней после рождения дочери жена Резанова умирает. В это время Н. Крузенштерн предоставляет властям проект кругосветного плавания. В 1803 году начальство дает "добро" и назначает руководителем экспедиции… нет-нет, совсем не Крузенштерна, как доныне думают многие, а Резанова. Конфликт между Резановым и Крузенштерном, а также голод в русских колониях в Америке (которые должен был проинспектировать Резанов) заставляют его отколоться от экспедиции и направиться в Калифорнию, чтобы наладить торговые отношения с испанскими колониями. Во время посещения Сан-Франциско Резанов знакомится и обручается с дочерью коменданта крепости — 16-летней Кончитой. Но путешественнику надо отвезти отчет российским властям и он направляется в столицу через Сибирь. Однако Резанов не доехал до Петербурга. По пути он провалился под лед и скончался от лихорадки 1 (13) марта 1807 г. в Красноярске.

Кончита долго не верила слухам о смерти Резанова, а когда получила достоверные сведения, дала обет молчания, и вскоре ушла в доминиканский монастырь в Монтерее, став первой калифорнийской монахиней.

Как видите, даже в столь сжатом изложении, эта история имеет все данные, чтобы претендовать на поэму о романтической любви. Америка и Россия, православный россиянин "в летах" и юная испанка-католичка, ветер странствий и трагический финал — подобные темы были востребованы во все времена, а уж тем паче во времена "холодной войны" между США и СССР.

"В Ванкувере один профессор дал мне историческое исследование о Резанове, изданное в Америке. Я был потрясен: этой историей интересуются американцы, в России же историки игнорируют эту тему. Русские ничего не знают о великом русском путешественнике. Я считаю, что его любовная история сильнее, чем "Ромео и Джульетта". В Вероне есть Дом Ромео и Джульетты. За ним стоит стена, очень похожая на кремлевскую, с зубцами. …Но это все выдумано, потому что Ромео и Джульетты не было, а Кончита и Резанов были. Если бы они обвенчались, то Россия бы вступила на тот берег океана. И вся мировая история пошла бы по другому пути. Все это меня захватило. Я стал собирать исторические свидетельства". (А. Вознесенский)

И вот, в 1970 году на свет появляется поэма Вознесенского "Авось!", а где-то в году 1976-м режиссеру театра Ленинского комсомола Марку Захарову приходит идея запечатлеть столь благодатный романтический сюжет в виде музыкального спектакля. По сути это была попытка развить и закрепить успех "Звезды и Смерти…". На роль композитора Захаров предложил Вознесенскому того же Рыбникова.

В результате поэма "Авось!" была практически заново переписана Вознесенским для либретто. История этого переписывания весьма показательна. Во-первых, поэт добавил в либретто отрывки из других своих стихотворений ("Сага", "Тоска") и даже включил собственный перевод стихотворения Микеланджело ("Создатель"). Кое-что дописывалось, кое-что убиралось, кое-что изменялось. Купюры и изменения особенно любопытны. Не знаю, кто повлиял на Вознесенского, но либретто потеряло всю ироничность, свойственную поэме, и в результате стало излишне возвышенным и помпезным. Вознесенский прекрасно понимал, что взаимоотношения Резанова и Кончиты имели множество прозаических моментов. Немолодой уже мужчина стремится наладить торговые отношения с колонистами Калифорнии. Ему симпатизирует молоденькая испанка, дочь коменданта. Оба они понимали, что их брак имеет широкие перспективы. Я не хочу унизить чувства Кончиты, но, судя по документам, Резанов был для нее человеком с большим будущим, его амбиции и воля действительно очаровали 16-летнюю девушку. Чувства же Резанова к Кончите были более прозаичны. В одном из писем в Россию он писал: "…любовь моя у вас в Невской под куском мрамора, а здесь — следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству". Вот так-то. Со смертью Резанова для Кончиты рухнули и все надежды на будущее, поэтому ее уход в монастырь вполне логичен (а что еще оставалось делать обрученной и покинутой навеки католичке?). Вознесенский не скрывал того, что приукрасил правду, однако и приукрашивая поэт оставил достаточно места для иронии, периодически "приземляющей" патетику и придающей этой истории привкус реальности.

А теперь обратите внимание на то, какие куски поэмы (жирный шрифт) были выброшены из либретто.

Кадры из старой постановки "Юноны и Авось" театром Ленинского комсомола.

Земли новые — табула раза.

Расселю там новую расу —

Третий Мир — без деньги и петли,

ни республики, ни короны!

Где земли золотое лоно,

как по золоту пишут иконы,

будут лики людей светлы.

Был мне сон, дурной и чудесный.

(Видно, я переел синюх.)

Да, случась при Дворе, посодействуй —

на американочке женюсь….

Отнесите родителям выкуп

за жену:

макси-шубу с опушкой из выхухоля,

фасон "бабушка-инженю"…

…принесите три самых желания,.

что я прятал от жен и друзей,

что угрюмо отдал на заклание

авантюрной планиде моей!…

Принесите карты открытий,

в дымке золота как пыльца,

и, облив самогоном,— сожгите

у надменных дверей дворца!

ХВАСТОВ: А что ты думаешь, Довыдов…

ДОВЫДОВ: О макси-хламидах!

ХВАСТОВ: Да нет…

ДОВЫДОВ: Дистрофично

безвластие, а власть катастрофична!

ХВАСТОВ: Да нет…

ДОВЫДОВ: Вы надулись!

Что я и крепостник и вольнодумец!

ХВАСТОВ: Да нет. О бабе, о резановской.

Вдруг нас американцы водят за нос!

ДОВЫДОВ: Мыслю, как и ты, Хвастов, —

давить их, шлюх, без лишних слов.

В либретто Резанов и Кончита окончательно превратились в "Ромео и Джульетту". В "Юноне и Авось" уже нет места улыбке (о которой, кстати, так хорошо говорил Мюнхгаузен из фильма Захарова), здесь царит лишь патетика и трагизм, что, по-моему, лишь обеднило текст, сделало его более "плоским".

На потребу интеллигентским вкусам того времени текст либретто наполнился религиозными мотивами. Это было действительно смело и ново, если забыть то, что из либретто резко исчезли все атеистические и "религиозно грубые" куски. Вот вам превосходный пример советской самоцензуры наоборот! Так, из песни моряков исчез довольно поэтически мощный куплет:

Когда бессильна "Аве Мария",

сквозь нас выдыхивает до звезд

атеистическая Россия

сверхъестественное "авось"! <1>

Зато взамен был дописан новый, в котором, упоминая Андреевский флаг, поэт делал упор на российский (не советский!) патриотизм:

Вместо флейты подымем флягу,

Чтобы смелее жилось,

Чтобы смелее жилось,

Под Российским крестовым флагом

И девизом "Авось"!

В результате "Юнона и Авось!" превратилось в настоящее воплощение чаяний интеллигенции 1970-х — начала 1980-х годов. Эти чаяния заключались в потребности восстановить утерянную историческую пространственно-временную связь в стране, где история расколота на время "до революции" и "после революции", а мировоззрение — на "религиозное" и "атеистическое". "Юнона и Авось" воплотила все это настолько искусно, что каждый советский человек мог найти здесь что-нибудь свое. Пассажи, "де юро" критикующие царскую Россию, при желании "де факто" могли быть с легкостью перенесены на Россию советскую.

Родилось рано наше поколение,

Чужда чужбина нам и скучен дом,

Расформированное поколение,

Мы в одиночку к истине бредем…

                     И все уравновешивалось фразой:

Российская империя — тюрьма,

Но за границей тоже кутерьма.

…Смешно с всемирной тупостью бороться,

Свобода потеряла первородство.

Ее нет ни здесь, ни там.

Куда же плыть?…

Не знаю, капитан…

и завершалось гимном Любви, которая могла быть идеалом, как для атеиста, так и для верующего.

"Двойственность" рок-оперы и определила ее дальнейшую историю. Советская идеологическая система оказалась в недоумении. Запрещать "Юнону и Авось" вроде бы не за что, но и продвигать в массы эту сомнительную вещь как-то… В общем, долго тянули с разрешением на театральную постановку. Опасаясь за судьбу произведения, Рыбников в срочном порядке делает в конце 1970-х запись рок-оперы.

"Алеша Рыбников испугался, что его детище останется неуслышанным. Он на свой страх и риск пригласил разных певцов и записал пластинку, драматургия которой даже отличалась от драматургии спектакля, потому что спектакль только намечался. Но уже некие основные музыкальные номера были написаны, и он присоединил их. И вот там Кончиту пела его дочь. Алеша устроил тогда "презентацию", как сейчас бы назвали, в церкви, куда пригласил пол-епархии и их дипкорпус. …Вышел спектакль, мы его стали играть. Спектакль принят, уже как вроде существуем, ну и тут Алеше разрешили и пластиночку тиснуть… А люди подходят и спрашивают: "Почему там не Вы?". Объяснить всю эту ситуацию каждому довольно сложно". (Н. Караченцев, из интервью 2001 г.)

Кадры из новой постановки "Юноны и Авось" театром Ленинского комсомола.

Как вы уже поняли, разрешение на спектакль все-таки было получено, и 9 июля 1981 года в "Ленкоме" состоялась его премьера. Эффект от постановки оказался даже более мощным, чем предполагали ее создатели. "Свинью в мешке", как обычно, подложили "западные благожелатели", с восторгом объявив рок-оперу "антисоветской"…

"Западная пресса среагировала так, будто мы делали премьеру на Бродвее, а не в советской Москве. После этого меня очень надолго подвинули в тень". (А. Рыбников, 2001 г.)

"Мюзикл, сочетающий западный рок, страстные танцы, русские церковные песнопения, любовную русско-американскую историю создаёт впечатление, что, он сделан на заказ, чтобы блюстители советской культуры откликнулись на него: "Нет!". Спектакль "Авось" именно такой, но его премьера всё же состоялась на истёкшей неделе в Театре им. Ленинского комсомола. Находившийся в работе четыре года, изысканный причудливый синтез взращённых на родной почве и привнесённых извне тем и форм, он обозначен как первый для советской сцены, где вообще рок-оперы довольно новое и редкое явление. Сочетание религии, полуприкрытых намёков на политику и откровенного признания западного рока". ("New York Times", 11 июля 1981)

"Шум, пробивавшийся сквозь стены и перекрытия театра им. Ленинского комсомола, был достаточно громок, чтобы разбудить основателя Советского государства в его Кремлёвском мавзолее. После почти трёхнедельных препирательств с официальными советскими инстанциями хард-рок триумфально захватил ленкомовские подмостки. Это произошло по случаю премьеры первой в стане рок-оперы "Юнона и Авось" Алексея Рыбникова, популярного композитора, известного своей музыкой к кинофильмам. В дополнение к гитарам, скрипкам, виолончелям, барабану и хору из 16 человек Рыбникову потребовались электронные инструменты, в том числе многотональный синтезатор и "Роланд-парафоник", редко использовавшийся до сих пор в СССР. Опера явилась дерзновенной смесью ритмов хард-рока (? - С.К.), сверкающих народных мелодий и традиционных песнопений русской православной церкви". ("Time Magazine", 20 июля 1981)

После такой "рекламы" у "Юноны и Авось" тотчас возникли дополнительные трудности. Спектакль долго не выпускали за рубеж, а выпуск пластинки вообще затянулся. За Рыбниковым долгое время не хотели признавать… авторских прав (ведь выход пластинки — это уже массовая известность). Тем не менее, как показала практика, с этим можно было бороться. Рыбников просто подал в суд на… Министерство культуры и права на рок-оперу все-таки отсудил. Дальше — больше. В 1983 году выходит пластинка (впоследствии разошедшаяся 10-миллионным тиражом), а в ноябре того же года знаменитый Пьер Карден своим именем "продавил" гастроли "Юноны и Авось" в Париже.

"Мы не можем оценить текст поэта Вознесенского, который, как нам кажется, глубок и силен. Во всяком случае чувствуешь, что это не розовая водица, а, скорее, "тяжелая вода". Ухо слышит драматический накат голосов потрясающего тембра. А взгляд поражен эффектными мизансценами, которые уводят и публику, и исполнителей на корабль, нос которого как бы врезается в зал, и зал Эспас Кардэн готов его принять. Потрясает игра исполнителей. Они настоящие драматические актеры и такие же певцы и танцоры… Но наиболее удивительно видеть парижан, выходящих из театра и напевающих мелодии из этой "оперы-рок", мелодии, которых они еще не знали вчера, но эти мелодии их не оставят уже никогда".  ("Франс Суар", 23 ноября 1983 г.)

Позже были и гастроли на Бродвее, и новая пластинка (точнее — компакт-диск) с записью уже ленкомовской версии рок-оперы. "Юнона и Авось" вошла в историю и до сих пор пользуется популярностью. Единственное, о чем стоит сожалеть, так это о том, что она осталась единственной созданной на "одной шестой части суши" УСПЕШНОЙ рок-оперой, что бы мы ни вкладывали в это смутное понятие.

Еще несколько интересных фактов из истории "Юноны и Авось":

- "Несколько раз московское Управление театрами запрещало, и все. Впервые вдруг на сцене религия. Но самое главное — политика. Воссоединение с Америкой. …И Марк сказал мне: "Андрей, знаешь, есть еще один человек, который поможет". Поехали в Елоховскую церковь. Марк говорит: "Давай поставим свечки Казанской Божией Матери". Поставили три свечки. Я купил три образка. Один привез Караченцову, потом, может, Шаниной, может быть, Рыбникову, не помню, и себе оставил один. И нам разрешили. Понимаете? Может, Марк Анатольевич позвонил кому-то ночью и договорился. Может быть, кто-нибудь еще, я знаю, Родион Щедрин помогал… Но факт, что разрешили. Это как в "Юноне и Авось" после вмешательства Божией Матери вдруг дают "добро" поездке. Помните, да? Так что это магическая история. И мистика продолжается. В нашей стране особенно". (А. Вознесенский)

Памятник Н. Резанову.

- 28 октября 2000 года американские полицейские, которые приехали поделиться опытом с коллегами, заодно привезли с собой засушеную розу и немного земли с могилы донны Консепсии де Аргуэльо (Кончиты), и шериф собственноручно развеял ее на Троицком кладбище Красноярска над захоронением Резанова.

- А летом 2001 г. в Сан-Франциско в старейшем здании города, где, по преданию, родилась Кончита, в Выставочном зале "Президио" была представлена экспозиция Исторического музея "Русская Америка. Императорская Россия и Новый Свет", посвященная истории освоения русскими американского континента. На выставке русскому музею был передан портрет "В ожидании. Кончита Аргуэлло", нарисованный в 1962 году известным американским художником русского происхождения Анатолием Соколовым.

- "Недавно Марк подошел ко мне: "Ты знаешь, в "Аллилуйя…" надо изменить "жители ХХ столетия". Я написал: "Дети XXI столетия". И вместо "К концу идет ХХ век…" — "Нам достался XXI век". Дальше можно петь: "Нам XXII достался век", "Нам достался XXIII век". Так что три века поэме обеспечены. Я думаю, что так и будет, потому что это подлинная любовь. Это все больше ценится. И вот это чувство безоглядности, как два человека противостоят системе: религиозной — ортодоксальной православной и католической. Каждый борется в одиночку, и я думаю, что это, к сожалению, надолго. Все остальное ерунда — политика, коррумпированность всех либералов, и правых, и левых". (А. Вознесенский)

ПРИМЕЧАНИЕ:

1 — См. еще один пример "богохульного" момента в поэме:

Нелюбовь в ваших сводах законочных.

Где ж исток!

Губернаторская дочь, Конча,

рада я, что сын твой издох!…

И ответила Непорочная:

"Доченька…".

Ну, а дальше мы знать не вправе,

что там шепчут две бабы с тоской —

одна вся в серебре, другая —

до колен в рубашке мужской.