В канун Нового года мы молчаливо ждали в тихом коридоре больницы. Наконец они появились. Мама все с тем же белым свертком и медсестра в отутюженном халате. Папа держащий в руках два букета, красный и белый, отчего-то замешкался, и ему пришлось гнаться по коридору за медсестрой, чтобы вручить ей один из них.

Она оказалась совсем не такой, как рисовало мое воображение, совсем не такой! На всем можно было ставить жирный крест: на совместных играх, чтении книжек, секретах между нами, которые я представляла себе. А заодно и на внимании родителей. Они смотрели сквозь меня. И меня крайне возмутил тот факт, что ее безоговорочно разместили на моей подушке. Целиком! Маленькое красное тельце, сморщенное, искаженное в надрывном крике личико и никакого обаяния. Вот что значит младшая сестра. Конец иллюзиям.

«А чего ты ждешь? У тебя уже есть один подарочек к Новому году», - родители хитро перемигиваются между собой. Но я верила в высшую справедливость. Завтра утром я проснусь и найду под елкой что-нибудь полезное и уж куда более приятное.

Под утро мне приснился жуткий сон: я торопливо разворачиваю нарядную обертку на коробке и обнаруживаю внутри… кубики! Скучные деревянные кубики с коричневыми буквами на каждом боку. Вчерашний день, подумать только! Мне уже шесть лет, и я не верю, что Дед Мороз способен на такую подлость.

Наяву, под елкой меня ждала книжка в скромной голубой обложке - Льюис Кэрролл «Алиса в Стране Чудес». Наверное, это было волшебно: держать впервые в руках книгу, которую потом полюбишь всей душой. И через много лет, перелистывая знакомые страницы с горьковатой грустью вспоминать сумрачное новогоднее утро из своего, уже зазеркального детства.

Иногда под невзрачной обложкой неожиданно находишь множество невиданных чудес. Моя младшая сестра была в этом смысле безнадежна. Ее более чем невзрачная наружность не предполагала под собой ничего такого. Смутно презирая в душе это неумелое и бессознательное создание, я старалась понравиться ему, чтобы хоть как-то привлечь внимание родителей.

Моя забота о ней всегда была основательной. Я не сюсюкала по пустякам. Ничего не подозревая об особенностях пищеварения у новорожденных, я решила однажды прекратить издевательства родителей в отношении ее рациона. Я собрала все самое вкусное, что, по моему мнению, следовало попробовать каждому: несколько кружочков копченой колбасы, две шоколадные конфеты с разными начинками и полчашки пепси-колы. Мама подоспела вовремя, наверное, сработал какой-то древний инстинкт. Получив крепкую затрещину, я была с позором изгнана из детской комнаты вместе со своими приношениями. В ту пору родители часто бывали несправедливы ко мне.

Мой друг Андрюха с пятого этажа не мог понять моих неприятностей в корне, так как рос в семье один. Зато он с радостью согласился с моим планом побега. Один из пунктов плана предполагал спуск из окна четвертого этажа по толстому канату. Устав биться над проблемой толстого каната, мы решили приводить план в исполнение спонтанно. Случай подвернулся во время одной из прогулок под надзором моего папы. Мы просто неожиданно и быстро рванули вперед. И бежали так, что в ушах по-настоящему свистел ветер. Мимо проносились девятиэтажные дома, весенние скверы, остановка с автобусами. Завязанная под подбородком шапка трепыхалась у меня за плечами, а боковым зрением я ловила фигуру своего папы, который сосредоточенно и легко, как герой кинофильма, несся следом за нами. С замиранием сердца я ждала, что сейчас все мы оторвемся от земли и продолжим в душистом майском воздухе свою гонку. Больше никогда мне не удавалось проявлять свой протест в таком молчаливом и восторженном полете.

В тот день меня впервые поставили в угол. До этого «угол» был только мифическим наказанием из жестокого детства моих пра-пра-сверстников. Я отнеслась к вынесенному приговору философски. Выбрала из своей коробки несколько любимых игрушек и заняла позицию в указанном месте. Родители были непреклонны. «Закон суров, - сказали они, вернув моих любимцев обратно в коробку, - ты будешь отбывать свой срок в одиночестве, и тогда задумаешься над своим поведением». Я задумалась над ним только сейчас, спустя 20 лет. Когда все без исключения младенцы с их неосознанно-инопланетным взглядом кажутся мне умопомрачительно прекрасными.

А дальше все стало гораздо проще и сложней одновременно. Она росла и по-прежнему оставалась для меня занозой. Годовалым тайфуном переворачивала вверх дном мой письменный стол до тех пор, пока папа не соорудил маленький замочек на его дверце. Мешала мне учить уроки, надрывно причитая за закрытой дверью моей комнаты: «Сест’ичка! Впусти меня!». Без конца досаждала своими мольбами: «Почитай!» и «Поиграй со мной!», сест’ичка…

А школьные каникулы! Ведь это же отдельная незаживающая рана. Каждый раз мои каникулы сопровождались ее соплями и неизменным «лающим» кашлем, благодаря которому ей удавалось избегать детсада и оставаться дома со мной. В своем глубоком отчаянии, я была уверена: она нарочно это делает.

Были еще концерты для родителей, когда, несмотря на упорные репетиции, она могла забыть или «просмеять» слова, или в приступе особого артистического рвения влезть рукой в праздничный салат. Но последнее скорее проблема квартирных габаритов.

А проще стало потому, что я уже не могла представить жизни без сестры, и в каждом ее новом жесте и в каждом взрослом слове я уже видела что-то родное, что-то от мамы и папы, а что-то от себя. И еще потому, что только так можно было научиться ладить со своим эгоизмом. Только так, в то далекое время иллюзорных обид и смешных неприятностей, я могла научиться любить беззащитного, оберегать слабого, чем-то делиться, а чем-то жертвовать, идти навстречу и прощать. Только так.