Опубликовано в газете «Труд» (Москва/Харьков), «Новый день» (Харьков)

Для справки:

Возрождение к творчеству началось при прозаических обстоятельствах, с телефонного звонка давнего знакомого заказчика, беседы о творческих планах и предложение вскоре устроить выставку прежних работ. Речь зашла и о новых работах, о новых планах. Так и появилась цель, наполнившая жизнь смыслом и чувством востребованности.

Пилотка в клочья, дерево за мной сломалось пополам, 78 осколков в тело вошло, два из них навылет. Потом врачи и военные саперы, которые приехали разбираться, говорили, что после такого выжить нельзя.

– Дима, а все-таки почему тебя потянуло заниматься таким рисковым делом? Ты что, в армии сапером был?

– Может быть, стремление быть «на передовой» – это у тебя фамильное? Сужу опять же по картинам, по аннотациям к ним. В своих работах ты даже прадедов вспоминаешь, которые были военными.

– Да, один прадед по матери в начале века возил почту из Тифлиса в Грозный, а это и в те времена было занятием опасным. Прадед по отцу бился на фронтах в первую мировую войну, дослужился до хорунжего, имел медаль «За храбрость», два Георгиевских креста, затем весь бант. А в тридцатых его осудили как классового врага. Дед Петр Григорьевич оборонял Москву, а в конце войны въехал в Берлин на «тридцатьчетверке», как на белом коне.

Я часто об этом думал, когда работал над графической серией «Русская тема»: «Три наших защитника – это спокойствие, терпение и уверенность». Но защита Отечества – дело святое, а война сама по себе – большая глупость. Так думают все нормальные люди на свете. Особенно те, которые на войне потеряли близких.

– Правда. Двоюродный прадед стал незрячим в Цусимском сражении, но сумел выплыть и не потеряться в жизни. Два его сына погибли в Великой Отечественной. Еще один родственник сравнительно недавно работал на металлургическом заводе. И, когда в цех привели школьников на экскурсию, защитил их от брызг лавы. Ослеп. Но тоже не сдался, стал педагогом высшей школы, даже диссертацию защитил.

– А тебе когда пришла мысль вернуться к профессии художника?

– Осенью 1991 года, месяца через два после ранения. Позвонил старый друг, предложил устроить выставку прежних работ. А почему, собственно, только прежних, подумал я. И назвал новую работу «Самый длинный путь начинается с первого шага». Но тогда к кистям еще не притрагивался, работал пером и тушью. Только на пятнадцатой картине увидел цвет и понял, что я владею краской, а не она мной. Собственно, и по жизни так должно быть у каждого человека, иначе все неудачи можно на судьбу списать, как будто он, человек, тут ни при чем.

– Тебе сейчас сны снятся?

– Еще какие! Яркие, цветные, звонкие, даже с запахами. Я часто теряюсь – где сон, где реальность. Не думаю, что Бог дал человеку просто так треть жизни проспать. Поэтому я сны обдумываю, выуживаю из них информацию, сюжеты, даже гуляю по ним. Это раньше мои сны были похожи на фильмы ужасов, а с тех пор как вернулся к рисованию (по специальности ведь я дизайнер), вполне могу ими управлять. По сну можно быстрее перемещаться, чем на машине, попасть в нужное место и видеть, что захочешь.

– Твоя картина «Тема сна» – об этом?

– Я этот сон регулярно вижу: на большом пустыре – арка с воротами. Забора вокруг нет, но обойти эту арку я почему-то не хочу. Иду прямо под нее и будто вступаю в другое знание, состояние. Это некий ритуал, потому что дальше сон заканчивается. И я понимаю, что все идет правильно, что бояться нечего.

– Если идешь по тонкому льду, то боишься провалиться. А есть люди, которые ходят по траве, и травинки под ними не гнутся. Нас с детства приучили, что огонь жжет, лезвие режет – это обыкновенный страх. Когда я сажусь за стол работать, у меня нет страха, что я не так нарисую, как надо. Срабатывает внутреннее зрение. Я не только знаю, в каком месте у меня находится нужная краска, а вижу все пространство картины. Будто телевизор включил – сначала на нем рябь, полосы, а потом возникает четкая картинка. Это и есть внутреннее зрение, дальше мне никакой поводырь не нужен.

Меня часто спрашивают, как другие органы реагируют на то, что я перестал видеть. Предлагают что-то понюхать, пощупать. Но за несколько лет после ранения я не стал по-другому ощущать запахи, звуки. Получаю всю информацию через внутреннее зрение. Подсказка, совсем небольшая, нужна, но потом эта сжатая информация расползается в сознании, как лужица на полу.

У меня много всяких «корочек» российских и украинских творческих союзов. Вот если бы мне английская или испанская королева вручила какой-нибудь орден, чиновники, уверен, с гордостью говорили бы, что это они меня вырастили. Но пока квадратный метр выставочной площади в Москве стоит полсотни долларов, добывать эти деньги тоже приходится самому. Поэтому я и говорю до свидания тем, кто пытается меня учить, в какой технике работать, какие темы и краски выбирать, почем продавать свои работы. Сейчас из двухсот пятидесяти картин у меня осталось только пять. Наверное, я выгляжу неуживчивым, но директоров я не любил еще со школы. Зато всегда ценил друзей. У меня для них всегда есть время, хотя работаю 10-12 часов в сутки.

– Осознал, что буду художником уже после того, как это поняли все. В детском садике. Первый учитель искусства – Член Союза художников Украины Михаил Иванович Дементьев. Сейчас он в Израиле, ему за 70.

– А что помогает создавать картины. Что тебе необходимо для этого? Например, какое-то особое настроение, время суток?

– Для создания картин необходим микроклимат, грубо говоря, нежелательно, чтобы по голове кто-то ходил. Пагубно, как правило, влияет отсутствие необходимых условий или материала. Все остальное – дело желания. А оно у меня, как видите, не прошло даже после потери зрения. Время суток роли не играет, зависит от вышеописанных факторов.

– Работа в какой технике больше всего привлекает (если отбросить в сторону вопрос «трудоемкости» и «трудозатратности» каждой из них) – акварель, гуашь, масло, может быть, пастель, уголь, карандаш?

– Как «находится» тематика картин?

– Скорее не я нахожу сюжеты, а они меня. Можно даже сказать точнее, они стоят в очереди на мой стол, где создаются и рождаются. А я их вижу готовыми слайдами в воображении. Конечно же, сюжеты пропускаются через мою жизнь, события, мой характер, поэтому чужими или плагиатом я их не могу назвать. Но что я не тужусь в размышлениях, как это выглядит – это точно. Моя техника – гуашь, картон.

– Есть кто-то или что-то, тебя вдохновляющее?

– У каждого художника в его творческой жизни существует любимая картина, самая желанная, самая выстраданная, в общем – главная. Написал ли ты свою главную картину…

– Мое мнение, что если человек выбрал, создал или уже отметил главную картину своей жизни, то следующее, что он будет делать, наверное, писать завещание и продумывать свою похоронную процессию. Мне, вроде бы как, рано. А решение, какая же из них, скорее, примет общественность. Но я этого не очень жду. Потому что, моя Картина, она всегда будет впереди и далеко, как солнце. Пусть и греет оно меня.

– Звучит прозаично, но что для тебя именно сейчас означает живопись?

– Чем кроме живописи ты еще занимаешься?

– Что, по-твоему, главное в жизни?

– Видеть результаты своей работы. Чувствовать необходимость людям быть понимаемым. Знать о верности своих решений. Я ведь вижу то, что рисую, также четко и разборчиво, как и другие. С той лишь разницей, что я при этом не пользуюсь глазами, а пользуюсь сердцем.