Мы были детьми, когда всё начало изменяться. Мы продолжали играть в свои дурацкие детские игры, наполненные для нас скрытого смысла, а на улицы вступала другая эпоха. Последние дети могучих Советов, мы не заметили даже, как в агониях умерло то, что должно было стать нашей Родиной.

Из разнообразия советских монет я отчётливо помню лишь две. Троячок и пятак. Именно столько стоил разливной квас из бочек, которых в то время хватало на улицах даже нашего города. Три копейки стоил стакан, пятак за бокал. Холодный, сладкий, вкусный восхитительный квас. Для шести- семилетнего мальчугана, весь день проводящего в поисках приключений под палящим летним солнцем, стакан холодного кваса за три копейки был смыслом жизни. Захлёбываясь, большими жадными глотками, обжигая горло приятным холодом, обхватив стакан двумя руками, чтобы выжать из него всё до капли, я смотрел, как те, кто постарше, покупают себе пятикопеечный бокал, который я одолеть был не в силах. Каждый раз, отходя от квасной бочки, я представлял себе, как стану постарше, как подойду к продавщице кваса, протяну ей не троячок, а солидный медный пятак и возьму себе огромный бокал. Отойду на два шага в сторонку и гордый собой "выдую" его без остатка.

А потом вдруг бочки исчезли, как, впрочем, исчезли и троячки с пятаками. Моя маленькая мечта была безжалостно смята и растоптана тяжёлыми башмаками истории, а меня даже не предупредили. Чтобы мы не расстраивались, злая старая тётка в этих самых тяжёлых башмаках подсунула нам взамен очередные рецепты счастья – фанту, чупа-чупсы, жвачки с пронумерованными картинками под обёрткой... И мы согласились. Нам было всё равно. Мы ведь были детьми, мы продолжали играть в свои дурацкие детские игры, а на улицах начала обживаться другая эпоха.

Я помню эти тоненькие книжечки – сборники рассказов про доброго дедушку Ленина. В них я впервые увидел название Смольный. Я помню как нас заставляли учить стишки про Родину. Тогда я узнал, что Родина всегда пишется с большой буквы. Я помню эти картинки в детских учебниках – серьёзные взрослые дяди с улыбающимися угловатыми лицами, космонавты, военные, милиционеры, доктора и пожарные, а рядом всегда пионеры с красными галстуками. Картинки, полные героизма и пафоса.

Эти красные галстуки, повязанные особым способом, известным только тем избранным, кто имел право носить их, очень  долго пленяли моё воображение. Это был знак отличия, знак особой касты людей – касты детей, лучших в мире детей. Огромная машина великих Советов ещё успела принять меня в октябрята. В торжественной обстановке нам прицепили на школьные пиджачки маленькие красные звёздочки, в центре которых на белом кружке чётко вырисовывался профиль дедушки Ленина, призывая нас следовать вечным заветам великого Ильича. Теребя рукой эту звёздочку, я мечтал о дне, когда мне повяжут особым образом алый галстук, и я смогу с гордостью именовать себя пионером.

А потом вдруг не стало ни октябрят, ни пионеров. Всё то, чему нас упорно пытались учить, вдруг стало ненужным. Очередная глупая детская мечта была растоптана всё теми же башмаками всё той же злой старой тётки. Взамен она предоставила нам свободу – делайте, что хотите, носите, что вам угодно. И мы согласились. Ведь нам было всё равно. Мы были всего лишь детьми и продолжали играть в свои дурацкие детские игры, упорно не замечая, что на дворе уже другая эпоха.

Ещё долго, натыкаясь на забытые пыльные копилки, звенящие советскими пятаками, мы чувствовали, что где-то нас обманули, ещё долго валявшиеся в шкафах алые галстуки, никому уже ненужные, но всё ещё не выброшенные, рождали в нас смутное чувство былых надежд и мечтаний.

Понимание того, что случилось, пришло много позже, когда удивляться или расстраиваться уже было поздно. Наверное, нам повезло больше, чем остальным, ведь нам тогда действительно было всё равно. Начиналась другая эпоха. А мы играли в свои дурацкие детские игры, весёлые и беззаботные. Мы были детьми. Последними детьми отживших Советов.